Храм святителя Василия Великого

На главную ‹  Проза ‹  Произведения Игоря Изборцева ‹ Шапырдык(рассказ)

Шапырдык (рассказ)


Заплати долги твои, а что останется,
тем будешь жить с сыновьями твоими
(4 Цар. 4, 7)

Ночью Семену Никифоровичу приснилась больница в окрестностях Кизыл-Кая и давно забытое, заплывшее бараньем жиром, лицо врача Расима Газанфаровича. Тот самый, тридцатилетней давности, ужас опять обездвижил, пришпилил к постели, и Семен Никифорович лишь безпомощно наблюдал, как раздутый, словно одетый в желтый скафандр, Расим Газанфарович не спеша мыл в пиале с чаем любимый скальпель, нацеливая свои щелевидные глазные амбразуры на его, Семена Никифоровича, беззащитный живот…
Семен Никифорович наверное вскрикнул, потому как рядом заворчала спросонья жена:
— Спи, чего расшумелся?
— Да приснилось невесть что, — прошептал Семен Никифорович, — Представляешь…
— Потом, — раздраженно оборвала жена, — утром расскажешь, спи.
Заснуть Семену Никифоровичу не удалось. Он ворочался, кряхтел, пытаясь припомнить как зовут врача, к которому сегодня идти на прием. "Да нет же, нет! — мысленно отмахивался он от страшных предположений. — Откуда он здесь? Столько лет уж прошло. Он, поди, Туркменбаши лечит… Ну да, будет Туркменбаши у такого пользоваться. Такого!". Наплывали недобрые воспоминания молодых лет. Жуткие воспоминания… Середина семидесятых… Туркмения... на пропыленной центральной площади забытого Богом Кизыл-Кая большой портрет вождя-основоположника с тюбетейкой в руке и хитрым туркменским прищуром в бородку… стройотряд… жара… тупые морды овец… пропахший красным перцем гарын из вяленой баранины… синие мухи… Наконец нестерпимая боль в животе… больница на две палаты, полупустая — в ней лишь два аксакала, высохшие как год не евшие дромедары , молчаливые до немоты, до подозрения в ампутации языков…
— Ничего, у нас теперь врач, настоящий с дипломом, — успокаивала пожилая медсестра тетя Паша, — Расим Газанфарович, неделю как приехал. А раньше совсем беда была. Никто в больницу не шел, разве что в Красноводск. Аппендицит-то твой ему удалить — что барана зарезать. Чепухенция.
Тетя Паша русская, в начале пятидесятых агитветрами занесло ее сюда аж с брянщины. Был и почти что муж, но накануне свадьбы, подчинившись призывно-завораживающему зову верблюдов, откочевал куда-то в пустыню. Она осталась. Теперь вот при больнице. А Расим Газанфарович… Ох уж этот Расим Газанфарович — молодой, но уже толстый как тюлень. Хотя, какой тут тюлень? Скорее — откормленный на кокмач баран.
Расим Газанфарович ощупывал у больного живот, цокал языком, и, утирая набегающий на глаза густой, как бульон догрома-чорба, пот, пялился в книгу. Учебник? От коликов, но еще более от дурных предчувствий, Семен испуганно сжимался, представляя какая она, смерть, в неполных двадцать годков? Расим Газанфарович напрягал мозги, говорил что-то по-туркменски, потом по-русски, но тоже непонятно. И Семен думал: о том, что не оставил завещания (впрочем в его-то годы? кому и что?) и еще о том, за сколько мог этот молодой туркменский эскулап купить себе диплом? Расим Газанфарович стиснул в кулаке висящий на груди в распахе халата треугольный амулет, так что пальцы побелели и наконец что-то решил. "Носящий дагдан не споткнется, — пробормотал на вполне внятном русском, — а споткнется — не упадет". Он отдал тете Паши распоряжение — по-русски, но опять невразумительно. Однако Семен понял и без слов: будет резать! Уже на операционном столе он вспомнил анекдот про Маресьева, — как прыгали вокруг того врачи и пели "давайте, давайте отрежем ему ноги!", — вспомнил и чуть не заплакал. "Не надо", — прошептал почти беззвучно, но осекся, поймав на себе задумчивые взгляды двух молчаливых аксакалов, невесть зачем припершихся в операционную. Расим Газанфарович видно в силу обычаев не смел их вытурить. "А может они будут ассистировать?" — опять ужаснулся Семен. Но те стояли вполне безучастно, рассматривая теперь как старательно моет руки Расим Газанфарович. Тот уже сменил ватный халат на медицинский и полосатую тюбетейку — на белоснежную, как видно тоже медицинскую. А руки мыл долго. В ведре, из которого поливала тетя Паша, вода уже кончалась, а он все тер и тер ладошку о ладошку… И вдруг плюнул, истерично, как бешеный верблюд, что-то заорал, оттолкнул тетю Пашу и кинулся к телефону. Нервно, срываясь пальцем с диска, набирал номер, долго, то на просительных тонах, то срываясь на крик, что-то объяснял невидимому собеседнику и все время кивал в сторону Семена, безумно уставшего от ожидания и боли… Наконец Расим Газанфарович выдохся, обмяк и, выслушав напоследок наверное что-то весьма нелицеприятное, кажется еще больше пожелтел лицом. Опустил трубку и безучастно махнул рукой: ладно, мол. Тетя Паша засуетилась, раскладывая на столике хирургический инструментарий, а Семен приготовился к самому худшему…
Поздно вечером, когда отошла местная заморозка, Семена крючило от жуткой боли: успокоительные уколы совсем не помогали. Тетя Паша сидела у постели сложив на коленях натруженные извитые синими венами руки. Говорила спокойно и мерно, словно убаюкивала:
— Завтра жарко будет, вон лягушки в арыках не угомонятся никак. В рубашке ты родился, вовремя Расим Газанфарович флегмонозу твою удалил, еще бы чуть-чуть… А осень-то у нас нынче урожайная выйдет, виноград-то, посмотри, как блестит… Ничего, дело молодое, через три дня вставать начнешь, еще и дыньки нашей поешь… И Расима Газанфаровича с удачным почином, а то боялся — практикант, мол. Все получилось, это ж — как барана резать. Вот обгуркается, глядишь, и у нас останется. Точно останется, да и как же мы без врача?
Между вспышками боли, которые раскаленными точками промеж коротеньких успокоительных тире проскакивали через перекопанную хирургическим железом внутренность, Семен неловко ворочал грузными мыслями: "Без диплома… у, зараза… совсем зарезал… убью..."
Утром пришел Расим Газанфарович, долго желтел над кроватью, жмурился и самодовольно улыбался: "хорош урус": Спрашивал что-то про живот и самочувствие, но Семен больше молчал и презрительным взглядом отталкивал от себя эту масленичную гору в полосатой тюбетейке…
"Чуть не сдох под ножом мясника", — думал Семен, ковыляя в уборную. Эта мысль доводила его до отчаяния, заставляла снова и снова возвращаться на операционный стол и переживать все заново. "Хватит, живой ведь!" — гнал он от себя дурь, но куда там? Лишь тетя Паша грела и успокаивала своим присутствием. Кутала зачем-то в большой пестрый платок.
— Это мой шапырдык, — объяснила, — перед свадьбой жених мне подарил, в нем особая сила.
Семен дулся, чувствовал как лопаются внутри дурные пузыри и обдают мозги брызгами ядовитых слов; переполнялся ими и наконец не выдержал:
— Зачем врала, что с дипломом? Как же так? Пришел толстый человек без всякого диплома, взял нож и стал резать, меня живого резать? А ели бы я умер?
— Так ведь не умер, — вздохнула тетя Паша, — а как не стал бы резать, то кто знает? До Красноводска куда ж тебе дотерпеть? У нас и машины-то нет, райком забрал. А диплом может быть у него и есть. Я ведь откуда могу знать, простая баба? Какой-то временный точно есть, а потом и настоящий дадут, как учебу закончит.
— Временный! — передразнил Семен. — Убиваете людей. Вот в суд на вас подам.
Тетя Паша покачала головой и оправила лежащий у него на плечах платок.
— Ты шапырдык-то мой не снимай, он большой целебной силы. Возьми его насовсем, в подарок — память тебе будет и здоровье…
Через неделю Семен выписался и уехал домой, оставив в Кизыл-Кая пропыленный, умученный жарой и приторно-сладким дынным соком, стройотряд. Уехал, наперед наказав себе никогда более не вспоминать ни о медицинской тюбетейке желтого эскулапа, ни о своем разверзнутом испуганном чреве, ни о молчаливых аксакалах, читавших ночами ломкие от ветхости страницы таинственного манускрипта "Муигнил мюрт" …
Утром жена успокоила:
— Да какой там Расим Газанфарович? Я ж тебе сто раз говорила: Афер Абдулраззар-Оглы, мануальный терапевт из Москвы. Самый известный костоправ. Все хвори у людей от позвоночника. Вот выправит тебе позвонки, разом помолодеешь. Да и в твоем ли возрасте врачей бояться? Болезней надо бояться, а не врачей.
— А диплом у него есть? — пытался выяснить Семен Никифорович. — Спросить бы надо.
— А вот и спроси! — жена уперла руки в бока и зло сверкнула глазами. — Спроси! Разом вылетишь. Будет тебе от ворот поворот. Разве ж можно из Москвы, да без диплома?
— Надо бы все ж поточней узнать, а то кто их знает? — пробурчал себе под нос Семен Никифорович. Он вздернул вверх плечи, пытаясь разобрать жив ли еще засевший в спине застарелый остеохондроз, но тот затаился и даже не пикнул, наверное заметив промелькнувшую в голове Семена Никифоровича грозную тень скальпеля Расима Газанфаровича…
Собирался долго. Старательно расправлял складки на рубашке, сбивал пылинки с пиджака, попытался было упросить жену закрепить на рукаве ослабевшую пуговицу. Жена сердито фыркнула и поднесла к самым его глазам будильник:
— Дуй, а то опоздаешь.
— Ладно, — он как курица согласно клюнул носом и зашаркал ногами в прихожей.
У подъезда окликнули:
— Погодь, Семен…
Семен Никифорович, хотя и заселился в этот многоквартирный дом лет десять назад, знал всего лишь несколько человек — с ними и здоровался. А сотни остальных день за днем, месяц за месяцем безликими равнодушными тенями проскальзывали мимо, не имея желания хоть как-то прорасти в его жизнь. Впрочем, последнее было и его главным желанием… Семен Никифорович недовольно крякнул и обернулся. Сосед Аркадий, — из тех немногих, — шагнул от скамейки. Как всегда понурый, в надвинутой на глаза кепке, обвисшей вниз сосульками редких волос, он смотрел себе под ноги.
— Я к тебе домой собрался, — промямлил, — червонец до получки одолжи? На хлеб.
Это продолжалось уже целую вечность: Аркадий занимал до получки, отдавал, а назавтра приходил опять, и Семен Никифорович, лишь сутки обладавший своим законным червонцем, снова расставался с ним на месяц. Все это стало привычным ритуалом. Семен Никифорович опасался лишь одного: как бы однажды сосед не попросил больше. Сегодня было как обычно, только вот сам Семен Никифорович выскочил из привычного лада. Ах, Расим Газанфарович…
— Ко мне домой? — сердито процедил Семен Никифорович, — Да? А меня нет. Ушел я, ко врачам. Потом заходи.
— А? — Аркадий непонимающе застыл, рассматривая квадратный метр под ногами. — Когда зайти?
— Никогда, надоел, — отрезал вдруг Семен Никифорович и быстро метнулся прочь.
— Когда… — донеслось ему в спину, но Семен Никифорович уже сворачивал за угол дома и более ничего не услышал…
Все образуется, — успокаивал он себя дорогой, — скорей бы только закончить дело и амба. Скорей бы… Но автобус, даром что «Мерседес», тащился еле-еле. Словно в насмешку в салоне гремела безконечная как лента Мебиуса песня: «Нас не догонят, нас не догонят…». Однако, догоняли все кому не лень. Семен Никифорович ерзал на пластмассовом сиденье и посматривал в окно на пролетающие вперед машины. Даже раздолбанный «Запорожец», растопырив карманы, уверенно пропыхтел на обгон, оставив после себя насмешливое облако черного дыма. А иномарки? Эти мелькали мимо как молнии. Иномарки… Семен Никифорович припомнил, как пару, примерно, лет назад младшая дочка Света вдруг огорошила.
— Знаешь папа, — сказала важно, оглядывая себя в маленькое зеркальце, — я теперь в школу на белом «Мерседесе» езжу, как белый человек.
У Семена Никифоровича похолодело в груди, сердце чуть не оборвалось. Разом нарисовалась в голове отвратительная картинка, как некто толстый, с напомаженной прической и золотыми перстнями сажает в свой импортный драндулет его Светку-конфетку.
— Да ты… — задохнулся Семен Никифорович, — да я тебя…
Дочка, глядя как тянется отец к затянутому ремнем поясу, отступила на шаг:
— Ты что, отец, шуток не понимаешь? Сейчас все на белых «мерсах» катаются. Все, кому не лень. И семнадцатый маршрут, и тройка, и четырнадцатый…
Тут только дошло до Семена Никифоровича: автобусы это, будь они не ладны. Это они — «Мерседесы» и все белые, как на подбор: недавно нагнали их в город целый табун.
— Ай, да, ну, тебя, — махнул он рукой, — своего, поди, уж скоро ничего не останется, хлеб с молоком из Турции будем завозить.
Автобус меж тем остановился. «Магазин Маяк», — низким барионом вмешался в текст безконечной песни водитель. Со вздохом распахнулись стеклянные двери, в салон вскарабкалась бабуля с костыльком и какой-то подвыпивший мужик в спортивном костюме образца середины шестидесятых.
— Ваши документы на проезд? – надвинулась на него кондуктор.
— Сей момент, – охотно откликнулся мужичек и вывернул единственный карман вылинявших спортивных трико. Семен Никифорович машинально подметил, что наружу не выпало ни крошки, не единой даже самой наималейшей дрянинки, которые неизбежно заводятся в каждом кармане, если, конечно, не опорожнять их по нескольку раз на дню. Мужичек тщательно ощупывал вывороченный мешочек кармана и дурашливо пожимал плечами:
— Было, было. Сей момент.
— Гражданин, предъявляйте! – напирала кондуктор.
— Сейчас, уже скоро, — опять пообещал мужичек.
Эти его последние слова… нет, сам этот голос, показался Семену Никифоровичу необыкновенно знакомым. В груди захолодело, а в голове автоматом сработала бормашина памяти; застрекотала, рассверливая утоптанные жизнью и забытые пласты времени… Семен Никифорович вспомнил, узнал… и это, надо сказать, стало еще одним неприятным сюрпризом сегодняшнего дня. Мысленно он примерил на дурашливого мужичка клетчатый пиджак с кожаными латками на локтях. Ну, конечно, он — Володька, инженер технолог из их БТИ. Но в каком же виде! Семен Никифорович испугался, что вот сейчас придется признаться к Володьке, поздороваться, что-то сказать. Только как? Стыдно! Что люди подумают? Он отвернулся к окну, пытаясь припомнить сколько они не виделись. Лет десять, поди, или поболее того?
Володька меж тем вытворял невесть что. Он вдруг встал на четвереньки и вскинул по козлиному ноги вверх.
— Гражданин, — опешила кондуктор, — вы что делаете? Поднимитесь. Не хотите платить – выходите.
— Эх, жисть козлячья, — заблеял Володька, — по мне, что на ногах, что на башке прыгать. Граждане, подайте инвалиду второй группы, жертве тоталитарного режима. Червонец на лекарство.
— Залил зенки, змей, — заквохтала бабка, взмахнула костыльком и стукнула по полу, — алкаши, людям прохода не даете!
Кондуктор закричала водителю, чтоб остановился, пассажиры зашумели, бабка вспомнила про милицию и еще пуще замельтешила в воздухе своим костыльком. А Семен Никифорович, желая стать совсем невидимым, прижался лбом к стеклу. Он тоже кое-что вспомнил… Конец восьмидесятых. Их институт тогда затрещал по всем швам и начал заваливаться набок. Народ с непривычки перепугался, а потом засуетился и намылился разбегаться кто куда. И ведь понадобился ему этот злополучный червонец — красный, нынче уже подзабытый, тот самый, что с профилем . Помнится, Володька расставался с ним неохотно.
— Когда отдашь? — спросил испытующе заглядывая в глаза.
— Да сто раз еще увидимся, — пообещал Семен Никифорович, — недельку подождешь?
— Недельку — да, — Володька на прощание протянул руку, — позвонишь.
Но Семен Никифорович не позвонил — ни через неделю, ни через месяц. С деньгами было худо, и он все откладывал. Позже подумал, что уж слишком много времени прошло. "Встречу — отдам", — успокаивал себя. Но не встретил, а потом вроде как и вовсе забыл. Ан нет, оказывается помнил: где-то в подспудной памятной глубине краснел тот давний червонец краской стыда будущей встречи — сегодняшней! Стоило лишь увидеть Володьку, и все разворошилось. Стыд ожег щеки снаружи и мозг изнутри. Семен Никифорович раз-другой ударился лбом о стекло. "Сейчас он попросит отдать, — подумал с ужасом, — и будет прав. При всех скажет, мол, отдавай червонец, негодяй! Может не заметил? Да нет, заметил. Иначе зачем про червонец сказал? А я еще и Аркадию давеча отказал. Вот ведь сволочь…". Семен Никифорович еще сильнее и звонче боднул стекло. Звук привлек внимание.
— Гражданин, вам плохо? — спросил сидящий сзади пожилой мужчина.
— Что? — испуганным шепотом отозвался Семен Никифорович. — Нет, нет, все нормально.
Автобус меж тем остановился. Водитель вышел из кабины в салон и вместе с кондуктором взялся вытуривать Володьку на улицу. Тот огрызался и медленно на четвереньках пятился к выходу. Водитель, высоко вздымая грудь, набирал воздух, словно вот-вот собирался запеть, но не пел; двигая в сторону Володьки руками, он драматическим баритоном выдыхал каждый раз по два слова: "Поше-е-л, поше-е-л!". Похоже, баритон его был не вполне певческого свойства.
— Всего червонец, на лекарство! — хрипел Володька. — Что, пожалели, оглоеды?
— Вот пьянь! Сам оглоед, — сердито кудахтала бабка и все норовила сунуть Володьке костыликом в лицо. — Это из-за вас, антихристов, воду отключают честным людям. Вы не платите, а нам морду не умыть! В подъездах гадите, всю страну разворовали!
— Меня самого разворовали! — тявкнул Володька. — А ты, карга старая, своим алкоголикам дома мозги вправляй! Меня не трожь!
Он, как видно, угодил в самую что ни на есть цель — за самое больное клацнул зубами старушку. Та охнула, выронила костылик и схватилась за грудь.
— Убивают! — хрипнула. — Помогите!
— Ща-а-ас! — пробаритонил водитель и, изловчившись, пнул Володьку ногой в плечо. Тот, взвизгнув, покатился на улицу. В этом позорном падении он успел зыркнуть глазами в салон и поймать взгляд как раз повернувшегося от окна Семена Никифоровича — на одно мгновение, прежде чем грохнуться на асфальт. Но и силы этого мгновения хватило, чтобы сдернуть Семена Никифоровича с места.
— За чем же вы так? — закричал он, ухватив водителя за руку. — Ведь человек!
— Поше-е-л! — вырываясь, истерично дернул плечом водитель. Похоже, он решил, что Володька сумел проскочить в автобус и напал сзади: — В чем дело? — Он резко обернулся и оторопело уставился на Семена Никифоровича.
Тот опустил руку и пожал плечами:
— Зачем вы так грубо с человеком?
— А ка-а-к? — водитель широко вздохнул, но, не сумев сразу выдохнуть, поперхнулся, от натуги покраснел, и глаза его полезли выпячиваться из орбит наружу. Он начал судорожно дирижировать рукой, словно подгонял невидимый оркестр от адажио к аллегро.
— У этого пассажира проездной, — неизвестно для чего сообщила всем кондуктор. Но водителю от этих слов почему-то полегчало, и он стал медленно выпускать воздух...
— Ай-яй-яй! Как вам не стыдно, нехорошо потакать тунеядцам! — подала голос бабка и, кивнув на Семена Никифоровича, усмехнулась: — Небось деткам своим лишнюю карамельку не купит, а пьяницам ларечным — нате вам, пожалуйста! Все вы одним миром мазаны…
Семен Никифорович опустил глаза и обнаружил в своей собственной руке десятку: как видно достал не помня себя. Смутившись, он попытался незаметно замять ее в кулак. Но уж и кондуктор разглядела.
— Действительно, гражданин, зачем? — присоединилась она к вопросу старухи и непонимающе развела руками.
Водитель окинул презрительным взглядом Семена Никифоровича, потом посмотрел на улицу — на шевелящегося там нелепой кучей Володьку, раздраженно плюнул на пол и отправился в кабину.
На минуту в салоне установилось молчание. Семен Никифорович незамедлил воспользоваться этим, шагнул спиной назад и тяжело плюхнулся на свое место. На него накатило туманом, непроницаемо-ядовитым, в глубине которого завертелось-замаячило щенячье Володькино тявканье: " Меня самого разворовали…". "Ты и разворовал! — рубануло Семена Никифоровича откуда-то из глубины. — Совести нет! Отдал бы червонец, может быть и не погиб человек, не выпал весь в осадок". "Абсурд", — отпарировал было Семен Никифорович, но вдруг понял, что окончательно раздавлен и нет ему никакого оправдания…
Водитель резко рванул автобус, потом осадил, так что в салоне все всколыхнулось и дернулось туда-сюда. Бабка вмиг позеленела от злости (Володька был тут же забыт) и аллюром с места взялась перемывать косточки всему шоферскому племени, бойко потрясая боевым костыльком, однако, нет-нет, бдительно поглядывала и на Семена Никифоровича, не выпуская того совсем из поля зрения: мол, кто его знает — человек подозрительный…
Водитель решил повредничать и врубил радио на всю мощь, причем совсем перестал объявлять остановки. Старуха сразу заметила и пригрозила завтра же сообщить куда следует. Достало бы времени, она наверняка организовала бы сбор подписей, но тут ей приспело выходить. Уже опустившись на первую ступеньку, она сунула свой костылик назад и ловко, — мол, знай наших! — поразила ногу кондуктора. Та испуганно ойкнула, а с улицы донеслось:
— Завтра ждите! Я так не оставлю! Я вас…
Через остановку сошел и сам Семен Никифорович. В голове его какие-то неведомые существа барабанили молотками, а перед глазами все стоял Володька…
Семен Никифорович забылся и представил, как отдает Володьке червонец, расплачивается за него с кондуктором и сажает рядом с собой, расспрашивает, думает как помочь… И совсем уже не стыдно, напротив — легко… И совесть отпускает: давно бы так…
Тут рассеянный взгляд Семена Никифоровича задержался на лотке с мороженным. Он явственно ощутил его холодную сладость и возвратился к реальности. Нет! Ничего этого не было! Ничего… Опять застучали в голове немилосердные молотки, сердце защемило, готовое вот-вот разорваться…
До библиотеки, где почему-то и пользовал народ заезжий мануальный терапевт, Семен Никифорович продвигался словно сквозь непроницаемый матовый коридор; по сторонам он ничего не замечал, и лишь какие-то колючие, жалящие его картинки из прошлого кружили вокруг… Были там и Володька, и Аркадий, и… Расим Газанфарович… "Ведь он спас тебя! А ты? — слова доброго не сказал. Ты и ему должен!", — безжалостно дубасил по больному внутриутробный ментор. "И ему?" — еще более испугался Семен Никифорович. Он попытался нащупать столь знакомый мешочек с обидами, но тот лопнул и утратил свое содержимое. "А ведь так и есть! — прихлопнул себя Семен Никифорович — словно наглухо заткнул над собой крышку в темной бочке. — И что же делать? Что?" — "Думай", — неопределенно посоветовал ментор. "О чем?" … Ответа не последовало, Семен Никифорович чувствовал лишь строгий, припирающий к стенке взгляд своего обличителя, пронзающий все его внутреннее пространство аж до глубин самых темных подвалов. Мысль порхала, ища упокоительного шестка, но не находила. "Платок, шапырдык", — вспомнил Семен Никифорович и попытался воспроизвести в памяти его пестрый узор. В перламутровом полумраке обрисовалось улыбающееся лицо тети Пашы; в ее руках мягкими волнами колыхалось пестрое озеро — тот самый дареный шапырдык. "Вот и пригодилась тебе его целебная сила", — прошептала тетя Паша, неуловимым движением набросила платок Семену Никифоровичу на плечи… и исчезла, рассеяв матовые сумерки…
В библиотеку Семен Никифорович вошел довольно бодро. Перед началом целебного действа предстояло выслушать лекцию. Народу собралось скудно — человек десять. Смуглолицый москвич Афер Абдулраззар-Оглы оказался человеком высоким, худым с эйнштейновской, включая лысину, шевелюрой — ни малейшего сходства с Расимом Газанфаровичем. Впрочем, сейчас Семена Никифоровича это уже не волновало; сейчас он готов был взойти на любой эшафот и склониться там в благодарном поклоне. "А чего мне еще? — думал. — Чего я еще достоин? Мне это как искупление, как возвращение хотя бы части долга… Володьке, тете Паше, Расиму Газанфаровичу, жене… многим…" Поток этих "многих" расширялся, грозя увлечь за собой чуть ли не всех. Семен Никифорович попытался как-то сузить, ограничить порыв своей мысли, но… не смог. "А ведь действительно всем, — ужаснулся он, — хоть чем-то… малостью какой… тем, что свет не погасили, воду не отключили, хлеб вырастили… тем, что просто есть они… всем".
Мануальный врач, между тем, выразив недовольство несознательностью горожан, взялся объяснять достоинства и преимущества свой научно-медицинской дисциплины.
— Актуальность мануальной терапии, — утверждал он, мерно расхаживая по проходу меж столами, — связана с тем, что современные неврология и ортопедия потерпели “фиаско” в лечении тяжелых компрессионно-корешковых и компрессионно-сосудистых заболеваниях позвоночника…
Семен Никифорович слушал рассеянно: свое сейчас было важнее. "Ну, всем не всем, а Аркашке дам десятку без возврату, — мысленно загибал он пальцы, — Володьку найду. Найду! И ему… Что ему? — Семен Никифорович замялся, понимая, что тут червонцем не отмахнешься. — Я ведь жизнь человеку испортил. Надо что-то для него придумать…" Но не придумывалось. Не отдавать же, в самом деле, отложенные дочке на свадьбу деньги?..
— Почти каждый человек в жизни испытывал те или иные симптомы, связанные с позвоночником, — продолжал просвещать аудиторию Афер Абдулраззар-Оглы, — но связывал их то с миозитом, то с отложением солей. Далее появилась целая когорта костоправов, “детей лейтенанта Шмидта”, которые за различную плату, на ощупь, без рентгена, часто не в медицинском учреждении — на дому или в деревне, вправляли несчастным людям выпавший позвонок, подтверждая это движениями и хрустом в позвоночнике…
Семен Никифорович посмотрел на заполненные книгами библиотечные стеллажи и вспомнил о своем давешнем желании проверить у терапевта диплом, но тут же пресек эту крамольную мысль: "Опять за старое? Лучше уж вовсе не слушать… Да, а свадьбу можно и попроще справить, без излишеств…". Он вновь погрузился в расчеты и услышал лишь самый конец лекции:
— Однако процесс фибротизации диска не дело одного сеанса, лечение курсовое, продолжается от года до пяти лет — альтернатива операция и далее инвалидность. Что касается медикаментозного лечения, то оно носит в данном случае вспомогательный характер. Такс, а теперь переходим к практической части, — Афер Абдулраззар-Оглы пригласил первого пациента пройти в кабинет директора.
Во время сеанса в позвоночнике у Семена Никифоровича двигалось и хрустело, но он улыбался, представляя, что это баритонистый водитель безжалостно трамбует его в пол автобуса — его, а не Володьку… И поделом!
Дома Семен Никифорович вел себя странно: что-то бормотал, глупо улыбался, а то вдруг хмурился и загибал пальцы. Жена, сочтя это последствиями медицинских процедур, не тревожила…
За ужином Семен Никифорович неожиданно спросил:
— Послушай, Дусь, а ведь свадьбу Свете можно и дома справить. Зачем в кафе? Вдвое сэкономим. И машину стиральную можно сразу не покупать. Со временем сами обживутся.
— А куда ж ты деньги хочешь? — настороженно поинтересовалась она, не понимая к чему клонит супруг. — В путешествие их отправить? Так это…
— Да нет! — нетерпеливо перебил Семен Никифорович. — Долг мне надо отдать. Дело чести.
Жена, открыв рот, впала в оторопь и закаменела. Ей припомнился давешний фильм "Карты, деньги, два ствола". В голове, по змеиному изгибаясь, завертелись пугающие, одна другой страшнее, мысли: "Мафия? Проигрался? Наехали, прижали к стене? Грозят убить? Похитить? Требуют выкуп?"
— От Игнатовых мы тарелки брали в твои именины, — живо продолжал Семен Никифорович, — не отдали ведь до сих пор. Надо отдать и отблагодарить чем. Да, Борис Борисович в прошлом году мне рулон линолеума подвозил, я обещал с ремонтом ему помочь. Не помог. Надо позвонить и договориться, когда мне приходить. А ты, помнится, у Егоровны утюг дважды брала, когда наш сгорел? Узнай, не надо ли ей чего? Может обои поклеить?
Жена вдруг побелела и прикрыла рот ладошкой.
— Сема, — сдавленным голосом прошептала она, — тебе врач что сказал? Что? Ты не верь! У него и диплома-то, поди, нет! Я тебя к другим сведу. Мало что наболтает? Самозванец…
— Врач? — непонимающе переспросил Семен Никифорович. — Да ничего он мне не говорил. Я его попросил привет передать Расиму Газанфаровичу, поклониться, поблагодарить от моего имени, ну и извиниться, конечно. А он сказал, что не знает такого и Кизыл-Кая не знает, и в Туркмении никогда не бывал. Как это не бывал? Какой же он тогда Оглы?
— Ты не таись, Сема, — ласково-ласково попросила жена и украдкой утерла слезу, — выговорись, легче станет. И не бойся, сейчас лекарства, знаешь какие?
— Да, про лекарства! — Семен Никифорович хлопнул себя по лбу. — Фаине Кузьминичне от печени надо купить. Она, ты говорила, жалуется, что дорогие очень лекарства, а денег нет. Мы и купим.
— Какая Фаина Кузьминична? — раздраженно отмахнулась жена. — Она мне седьмая вода на киселе. Чего это вдруг нам на нее деньги тратить? Ты успокойся, Семочка! Я завтра договорюсь, сразу же и пойдем. А сейчас давай спать. Я тебя уложу…
Не привыкший к ласке Семен Никифорович покорился и отправился в спальню. Но и в постели, загибая пальцы, поминал про себя Аркашу, Володю и еще каких-то оставленных в прошлом и давно забытых людей…
— Спи, мой хороший, — поглаживала его по голове жена.
Сладкая истома овладела Семеном Никифоровичем, он впал в дрему и расслабленно подумал: "А к чему суетиться? Прожил почти пять десятков лет — и ничего. Пусть оно все идет своим чередом. Метаться, искать, отдавать — глупость какая-то. Зачем?" Он медленно, как в болото, погружался в сон и даже видел над собой бурую ряску с пестрым узором, так похожую на… Он вдруг дернулся и резко вскочил с постели, до смерти испугав уж было успокоившуюся жену.
— Где шапырдык? Где мой шапырдык?
— Чего? Чего тебе опять? — недовольно спросила жена Она продолжала сидеть на краешке постели и нервно теребила полу халата.
— Где, говорю, мой студенческий чемодан? — Семен Никифорович напряженным взглядом обводил комнату. — Помнишь? Коричневый, со сломанным замком.
— В прихожей на антресолях, — жена встала, — ты не волнуйся. Зачем он тебе?
— Не мне, Светлане нашей… — Семен Никифорович схватил стул и кинулся в прихожую. Чемодан лежал себе под грудой коробок с обувью. Потревоженная пыльная шуба едким облаком выметнулась наружу и растеклась по квартире настырным запахом нафталина. Стоявшая рядом жена чихнула и закрыла лицо руками. Но Семен Никифорович, казалось, не чувствовал. Он уже доставал из чемодана ненужные старые вещи, оставленные, как водится, по необъяснимым скопидомским мотивам. На дне — слава Богу, цел! — пестрел тот самый платок — шапырдык. Семен Никифорович принял его в руки и бережно прижал к груди.
— Ну вот, — сказал успокоительно, — теперь все будет хорошо!
— Что будет хорошо, — жена округлила глаза. — Это что, для Светки? Зачем ей это старье?
Семен Никифорович, баюкая платок у сердца, медленно двинулся в спальню.
— Это мой ей подарок, — он задумался, подыскивая подходящие, самые убедительные для объяснения слова, — понимаешь, это очень важно — подарить кому-нибудь шапырдык, иначе как жить?.. — Он более не нашел слов и замолк.
— Может скорую вызвать, Сема? — жена в растерянности взялась за телефонную трубку.
— Не надо! — уже из спальни отозвался Семен Никифорович. — Не надо никого вызывать. Просто отдам ей в подарок, чтоб помнила…


Псков, декабрь, 2002